**

Вот так у меня образовалось пара часов свободного времени. Куда направляется человек, у которого есть свободное время в Варанаси? Конечно же, к Гангу. Добравшись до Мир Гхата, я постарался найти местечко, где меня не сильно бы доставали аборигены и, глядя на священную реку, погрузился в размышления. Почему то думалось не о деле, которое я расследую, а о совершенно посторонних вещах. Видимо, гхаты Варанаси – отличное место для размышлений об абсурдности общественного устройства нашей цивилизации.

Разве не абсурдно, когда семнадцатилетние футболисты получают зарплату в десятки, сотни раз превышающую зарплату заслуженных учителей (в данном случае речь идет о настоящих учителях, которых, увы, мало) всю жизнь дарящих детям тепло своей души и пытающихся их хоть чему-то научить.

Разве не абсурдно, когда безголосая певичка грудью, в буквальном смысле, проложившая себе дорогу на сцену, купается в деньгах и славе, а поэты, живущие музыкой сфер, спиваются из-за невосстребованности.

Разве не абсурдно, когда гламурные дамочки кривятся от вкуса несколькотысячедолларового шампанского, тогда как миллионы детей умирают от недоедания.

Можно привести еще десятки, сотни примеров, свидетельствующих о серьезной болезни современного социума. Но зачем? Что изменится? Для себя я давно уже понял, что с этой цивилизацией мне не совсем по пути. Никуда не деться, я живу здесь, но это не значит, что я обязан играть по общепринятым правилам. Ну, уж нет. Правила игры у меня свои. И Игра своя.

Я приостановил не свойственный мне мысленный поток (а свойственный, скорее, какому-нибудь антиглобалисту-чегеваристу семнадцати лет), когда увидел, что ко мне направляется очень уж колоритный саддху (святой человек) с толстым деревянным посохом и человеческим черепом в руках. Его покрытые пеплом длинные волосы доставали чуть ли не до колен, во рту дымила специальная трубка для курения разного рода веществ, глаза горели огнем, а толстые губы расплывались в широкой улыбке.

-- Серега, … (следующие тридцать три сакральные слова не приводятся здесь в связи с цензурными соображениями), ты откуда тут взялся – заорал он на чистом русском языке, до смерти пугая, сидевшего чуть ниже меня в медитации японца и двух голубей собиравшихся заняться любовью возле все того же японца. – Ну, … (следующие сто восемь сакральных слов здесь не приводятся, по все тем же, цензурным соображениям) как я рад тебя видеть!

Глава пятая.

Горы, пустыни, джунгли, океан, пляжи, пляжи, пляжи и небо, казавшееся все ближе и ближе. Наши «Роял Энфилды», несущие нас навстречу неизвестности. Падения, разбитые колени и локти, стесанная кожа бедер и скорость, скорость, скорость. Танцы на пляже под открытым небом в Анджуне, горячие источники Маникарана, крышесносный касольский чарас, дорога над пропастью из Нако в Табо, Кумбха-мела в Харидваре, драка с местной гопотой в трущобах Бомбея, женская сборная Швеции по гандболу в Кочине, горы и чай Дарджилинга, квартал Джи-Би роад в Дели, ашрам Шивананды в Ришикеше, гашишная медитация в Кальпе, панчакарма в Керале, ауровильское разочарование, ром «Оулд Манк» в гоанских шеках, марсианские пейзажи в Хампи, ретрит в Ладакхе и много-много-много чего еще.

Мы странствовали с Пашей по Индии на мотоциклах «Роял Энфилд» почти год. Возможно, ездили бы и дальше, но мне по семейным обстоятельствам пришлось вернуться на родину, а Паша остался в Индии. С тех пор я его и не видел. Я был в Индии и сам, и с группами, но наши пути не пересекались. Мать Индия нас не сводила, а связаться с Пашей было практически невозможно – он не признавал никакую технику, кроме мотоциклетной. Всё остальное (в том числе и мобильные телефоны и компьютеры) еще со времен растаманской юности он считал злобными порождениями Вавилона* и ничем из этого старался не пользоваться. До меня периодически доходили слухи, что его видели то там, то здесь на бескрайних просторах индийского субконтинента, но самому с ним встретиться мне не удавалось.

*Примечание: Вавилон для раста символ современного общества потребления.

И вот встреча. Конечно, узнать в классическом индийском странствующем йоге, с головы до ног измазанном пеплом (и меня, мерзавец, измазал им во время наших дружеских объятий), моего старого друга было непросто, но до того мгновения, когда он открыл рот и «выдал на гора» свои сакральные слова. Что-что, а сказать красиво он умел. Что вы хотите, папа заведующий кафедрой филологии Санкт-Петербургского университета, мама – крупнейший в России специалист по «Вильяму нашему Шекспиру». А сын… Сын – странствующий йогин, практикующий ритуалы древней тантрической шиваитской секты капаликов*.

*Примечание: капалики, живущие обычно в местах сожжения трупов (шмашанах)  поклоняются Шиве в его наиболее грозных обличьях и совершают ритуалы, так или иначе связанные со смертью, кладбищами, мертвыми телами, кровью, сексуальными практиками. Да, слово «секта» в данном случае не совсем уместно, поскольку всё делается исключительно добровольно.

Я не буду подробно рассказывать о капаликах (кому надо, Бог и Википедия вам в помощь), могу только сказать, что я не сильно удивился тому, что Паша решил примкнуть именно к этому направлению духовного поиска. Он всегда был сторонником того, что практика лучше любых теорий и пробовал самые разные пути: от ИСКОНовского кришнаизма до тибетской школы Чод (очень напоминающую тех же капаликов). И чем радикальней и более далеким от принципов Вавилона был культ, тем более привлекательным он был для Паши.

Путь, которому он следовал сейчас, если, конечно, все это было всерьез, очень уж непростой. Слишком много опасностей – от банального сумасшествия до серьезных заболеваний тела. Поэтому капаликов в Индии не так уж и много. Но Пашу опасности только привлекают…

Кстати, об опасностях. Первое, что он сказал, после традиционных «Ну, как ты?» и «А как ты?» были слова: «Я вижу тебе угрожает серьезная опасность». Правда, потом он добавил: «Ну, ничего, я за тобой присмотрю».

Попытки выяснить у него, что же за опасность мне угрожает, успехом не увенчались. Ссылаясь на то, что мой понятийный аппарат не готов воспринимать то, что он мог бы рассказать, Паша в свою очередь попросил меня рассказать, куда я в очередной раз вляпался…

Пришлось рассказывать, (все равно не отстал бы). Выслушав меня, Паша заявил, что без чилома здесь не обойтись и наполнил трубку своей термоядерной смесью.

-- Бом Шанкар* -- сказал он и затянулся, после чего передал трубку мне.

В мои планы курение разных веществ не входило, но здесь это было частью ритуала и я, в свою очередь, сказав «Бом Боланатх, Бом Шива», сделал затяжку.

*Примечание: Бом Шанкар, Бом Боланатх – так называемые чилом-мантры, посвященные богу Шиве.

Ох, и крепкий же оказался чарас. С одной затяжки меня унесло куда-то в те места, где Ганг берет свое начало – в мои любимые Гималаи. Я сидел на веранде отеля «Голубой Лотос» в деревушке Кальпа и любовался танцующими над вершиной Киннаур Кайлаш облаками. Они всё старались выстроиться так, чтобы походить на мантру «ОМ», но никак не получалось.

И тут облака рассеялись и сквозь дым стали проступать черты моего друга, внимательно на меня глядящего.

-- Где был? – спросил он.

-- В Кальпе.

-- Значит нам туда дорога, значит нам туда дорога – громко пропел Паша слова старой военной песни (мы ее частенько пели, когда гоняли по Индии на мотоциклах), в очередной раз, пугая своим громогласным голосом японца, к тому времени уже отошедшего от шока и собиравшегося вновь медитировать.

-- Какая дорога? Я не собираюсь в Кальпу. – возразил я.

-- А собирался ли ты пару дней назад в Варанаси? -- спросил меня Паша.

И что я мог ему ответить?

-- Ладно, увидимся – Паша стремительно поднялся и направился вниз к Гангу. По пути он не мог отказать себе в удовольствии еще раз напугать японца. Проходя мимо него, он внезапно обернулся, сделал страшные глаза, левой рукой с черепом на ладони сделал загадочные пассы, а правой со всего размах хрястнул посохом о землю и замогильным голосом произнес: «Б…, брысь отсюда, медитатор хренов (в оригинале, несколько иначе). За…ли уже, эзотерики доморощенные, проще Ганг почистить, чем астрал после вас…» Эта загадочная фраза, сказанная на русском языке, представителем страны восходящего солнца, похоже, была воспринята, как страшное ритуальное заклинание. Я даже не знал, что всегда вальяжные японцы, умеют так быстро бегать. Да, надолго же ему запомнится славный город Варанаси.

**

я остался сидеть на ступеньках гхата.

-- Жареные орешки, жареные орешки – индийский шкет предложил мне пополнить запас белка в моем теле.

Я купил кулечек и стал поглощать жаренный арахис в месте, где поджаривают совсем другой белок – человеческие тела. «Не самое лучшее место для приема пищи» -- подумал я и отправился в ресторанчик на крыше одного из домов на набережной с видом на Ганг. Но дойти туда, мне было не суждено. Кроме ресторана в этом доме было много чего еще (магазины, офисы), в том числе, и гест-хаус на третьем и четвертом этажах.

На четвертом этаже на лестничной площадке стояла молодая и очень привлекательная индианка в непривычной для Варанаси (более привычной для клубов Бомбея) одежде – джинсах и легкой футболочке, подчеркивающих волнующие изгибы ее тела.

-- Вы не могли бы мне помочь, я не могу открыть дверь в свой номер – на безупречном английском языке сказала она.

-- Конечно, -- отчего ж не помочь такой красивой девушке.

Мы прошли к двери в ее номер. Мне бы тогда подумать, отчего это вдруг такая индианка с внешностью фотомодели, проживает в таком захолустье. Но жаренный арахис (приготовленный видимо специально для меня по специальному же рецепту) уже начал свое действие и мозг мой был изрядно затуманен.

Я легко открыл дверь и, не соображая почему, вдруг оказался в номере. Моя способность к самоконтролю была утеряна. Девушка, тем временем, подтолкнув меня к кровати, стала раздеваться, при этом, неотрывно смотря мне в глаза. Я тонул в ее глазах и тонул в ее сознании, обещавшем мне невиданное доселе наслаждение. Где-то в самом уголку моего сознания билась мысль, что здесь что-то нечисто, что нужно бежать отсюда, но я был уже не в состоянии этого сделать.

Глава шестая.

Я возлежал на парчовых подушках на полу в резной в тайском стиле беседке из тикового дерева, расположенной на возвышении. Внизу полуденное солнце заливало золотом Ганг. Вокруг беседки был разбит маленький сад, опять же в тайском стиле с многочисленными бонсайчиками, орхидеями, водопадиками и маленькими глиняными фигурками смеющихся монахов. Откуда звучала музыка в стиле Нью-эйдж, было непонятно, казалось, со всех сторон долетали ее звуки. Передо мной танцевала полностью обнаженная женщина красоты, как в таких случаях говорят, просто неописуемой. Ее коричневое тело двигалось настолько грациозно, что даже я, не слишком большой любитель женских танцев (от восточных до стриптиза), получал огромное наслаждение от любования ее движениями. У меня перехватывало дыхание от вида огромных темных сосков ее полных грудей, размеренно колыхавшихся в такт музыке. Меня неудержимо манило дотронуться до них, сжать, прикоснуться языком к ложбинке между грудями и спуститься ниже к пупку, в который согласно классическим канонам могли вместиться несколько унций оливкового масла. Чуть ниже пупка начинался рисунок из хны, дорожка из цветов вела к самому красивому цветку, из виденных мною до этого. Это был центр притяжения. Водоворот, попав в который назад уже не выбраться…

Внезапно беседка наполнилась дымом, скрывшим всё вокруг. Когда дым рассеялся я увидел перед собой довольно улыбающееся лицо Паши, с неизменным чиломом в зубах.

-- Ну, ты бы хоть подумал, откуда на берегу Ганга садик в тайском стиле?

Легко сказать, подумал. Способность осмысливать происходящее только-только возвращалась ко мне. Я осмотрелся. В маленькой комнате с огромным, дико визжащим вентилятором на потолке, кроме большой двуспальной кровати, застеленной бельем не первой свежести, не было ничего. В углу, прикрыв лицо руками, сидела завлекшая меня девушка, успевшая к тому времени одеться.

-- Кто она? – спросил я Пашу.

-- Ганика*.

*Примечание: так называли куртизанок в Древней Индии. В искусстве обольщения мужчин им не было равных. Они владели многими искусствами, в том числе и искусством внушения и создания иллюзий.

-- Какая ганика? Мусульмане уничтожили их всех…

-- Ага. А англичане уничтожили всех пхасингаров… -- И в очередной раз, затянувшись, Паша глубокомысленно произнес, -- В Индии невозможно что-либо уничтожить навсегда…

-- Она что-нибудь говорит? Кто ее нанял?

-- Она толком ничего не знает. Все было сделано через посредников. Нити ведут куда-то на самый верх индийского истеблишмента.

-- А что предполагалось сделать со мной?

-- Да ничего особенного. В самый разгар ваших любовных утех здесь появились бы полицейские с фото и видеотехникой и определили бы тебя в местную тюрьму за изнасилование несовершеннолетней. А пока бы ты доказывал, что никакого изнасилования не было и что она совершеннолетняя, пару месяцев и прошло бы в лучшем для тебя случае.

-- А в худшем? А, впрочем, чего я спрашиваю. Замочили бы, да и все.

Паша кивнул в знак согласия. Да, кто-то очень серьезный и высокопоставленный не хочет дальнейшего продвижения моего расследования. Это в тоже время обнадеживало, похоже, я на правильном пути. Но как-то мне не очень нравилось быть не только охотником, но и объектом охоты.

-- Это и есть серьезная опасность для меня, о которой ты говорил? – кивнув на замершую в углу ганику, спросил я Пашу

-- Не хотел бы тебя огорчать, но всё еще впереди – ответил он. И продолжил: -- Но ты не переживай, я за тобой присмотрю.

-- Спасибо, Паша, что уже присмотрел. – Не могу сказать, что Паша сильно меня обнадежил. Надо мне быть осторожней. Последнее, я, наверное, произнес вслух (или Паша уже умеет читать мысли), потому как мой друг, посмотрел на меня непривычно серьезно и, кивнув в знак согласия, сказал:

-- Это уж точно. Ну, ладно, пойдем на воздух, не надо здесь долго оставаться.

-- А с ней, что будем делать? – я повернулся в сторону, пытавшейся, и надо сказать, очень успешно, соблазнить меня девушки.

-- Да, ничего. У нее и так будут неприятности, ведь задание она не выполнила. А телефончик я у нее взял – весело сказал Паша и подмигнул мне.

-- Эй-эй, какой телефончик, а как же брахмачария*?

*Примечание: брахмачария – обет целомудрия, отказ от сексуальных контактов с целью накопления энергии, практикуемый многими бродячими йогинами.

-- Я тебя умоляю – несколько комично с одесскими интонациями – произнес Паша – какая-такая брахмачария у капаликов?

Мы вышли из комнаты и пошли по лестнице наверх в тот ресторан, в который я так и не дошел. Очень хотелось пить, и первым делом я попросил, выскочившего нам навстречу официанта, принести столь любимый нами во время нашего трансиндийского путешествия джинджер-лемон-хани ти*.

*Примечание: чай с имбирем, лимоном и медом.

Усевшись за столик на краю крыши с умопомрачительным видом на Ганг, мы приступили к изучению меню. Хотя чего его изучать. Я редко, когда экспериментирую в Индии с пищей и заказываю проверенные неоднократно блюда, вот и сейчас я выбрал томатный суп и цыпленка тандури с бирьяни рисом. Паша же, долго объяснял официанту что-то на хинди и, как я понял, заказал что-то вегетарианское с большим количеством специй. Ждать предстояло долго, это нам было прекрасно известно. В Индии даже в самом пафосном ресторане вы можете ждать вашего заказа и сорок минут, и час, и даже больше. Мой рекорд – час сорок минут – столько готовили, заказанную мною форель, в ресторанчике возле дворца махараджи в Нагаре. За это время мы успели осмотреть и сам дворец, и усадьбу Рерихов, и парочку близлежащих храмов.

**

Нам с Пашей (а Паша твердо решил сопровождать меня на время моего пребывания на индийской земле) предстояло еще решить проблему доставки себя любимых в столицу штата Химачал Прадеш. Прямых авиарейсов Варанаси – Шимла нет, нужно лететь в Дели, а оттуда уже добираться на машине. Во всяком случае, мне положение дел представлялось именно таким.

Но Паша что-то задумал.

-- Давай встретимся минут через двадцать в том же ресторанчике. – Сказал он, и добавил. – Только не ходи больше никуда. Договорились?

-- О,кей, я буду там.

Паша свернул в один из тысяч переулочков старого города, а я продолжил свой путь к нашему месту встречи. К тому самому ресторанчику можно было пройти несколькими путями, но самый короткий был через Мир Гхат, где днем я повстречал Пашу. Ночью он был практически пуст. Только в одном месте у костра сидел садху, похоже, из той же «организации», что и Паша. Или, не исключено даже, что из «конкурирующей фирмы». Атрибуты присутствовали практически те же, и посох, увенчанный маленьким черепом и ритуальная чаша, сделанная из черепа, и тело, покрытое пеплом от сожженных тел, и безумно сверкающие глаза, встречаться с которыми было никак нельзя, что я понял с запозданием.

Я сам могу своим взглядом кого угодно подавить, но тут я был бессилен. Что со мной происходило описать довольно трудно. Я оставался в сознании и мог адекватно оценивать обстановку, а вот мое тело – нет. Оно отказывалось меня слушать. Им управлял кукловод-агхори* (а, рассмотрев его ближе, я понял, что это именно агхори).

*Примечание: агхора – наиболее радикальное направление Тантры левой руки. Ему свойственны крайние проявления работы над самоизменением себя, такие как, например, сексуальные практики на кладбищах, или поедания плоти умерших.

Мои ноги, больше мне не принадлежащие, вели меня к Гангу. Я сразу же понял, что задумал тантрик. Завести меня в реку и продержать там, пока жизнь не покинет мое тело, а потом утром найдут утопленника без всяких признаков насильственной смерти. Все это я понимал, как и то, что не в силах что-либо сделать. Мое сознание заполнялось жутким чувством безнадежности, страх смерти, который, мне казалось, был уже побежден мною, выполз откуда-то из самых удаленных уголков подсознания и заполнял мой мозг. Параллельным потоком в моем мыслительном процессе шло горьчайшее сожаление о том, что не успел сделать в жизни. Столько планов, столько грандиозных задумок… и что? Всё рушится? Всё откладывается до следующей жизни? Но что там еще будет в этой следующей жизни (если, конечно, она сама еще будет)? Кто знает? Нет, я не хочу умирать, я хочу жить…

Я был уже по колено в воде, когда раздался выстрел. Мое тело вдруг стало подвластно мне самому и от неожиданности я, наверное, упал бы со ступенек в воду, если бы меня не подхватили крепкие руки молодого черного как смоль индуса, одетого совершенно непривычно для Варанаси, и тем более, для гхатов, в строгий костюм.

-- Спасибо, что спасли мне жизнь. Я ваш должник. – сказал ему я и убедился, что могу уже говорить.

-- Не за что. Это моя работа. Капитан Дешпанд попросил меня присмотреть за вами и, оказалось, не зря. Меня зовут Бадшах.

Я представился и спросил Бадшаха, куда подевался агхори. На что, тот ответил, что теряется в догадках. Видя, что дело принимает серьезный оборот, он выстрелил не в самого тантрика, а в костер и поспешил мне на помощь. За это время агхори просто-напросто исчез, и искать его в полуночном Варанаси было бесполезно.

Еще раз поблагодарив Бадшаха за спасение, я отправился в ресторан, в котором мне нужно было ждать Пашу. Меня буквально трясло от пережитого. Не помог и джинджер-лемон-хани-ти. И только после того, как пришел Паша и, увидев мое состояние, молча без всяких разговоров сунул мне в рот дымящийся чилом, я сделал несколько затяжек и меня попустило.

Паша внимательно смотрел на меня.

-- Да, я вижу оставлять тебя одного нельзя ни на секунду. В этот раз опасность была действительно серьезная. – сказал он и забрал у меня чилом, затянулся и сказал, -- пойдем я покажу тебе еще кое-что, что тебя успокоит окончательно.

Я расплатился за чай, и мы вышли на улицу, где предо мной предстали два красавца-мотоцикла «Роял Энфилд». Так вот, как мы будем добираться в Шимлу. И мне пришла в голову мысль, чтобы прийти в себя мне нужно хоть немного поездить по городу.

-- Прокатимся?, -- спросил я Пашу.

-- Конечно, -- ответил он и кинул мне ключи от зажигания.

После нашего отъезда, в Варанаси еще долго ходили слухи о том, как по ночному городу на бешенной скорости носились два мотоциклиста. Одним из них был двухметровый сахиб* (ну, добавили двадцать сантиметров роста, подумаешь) в белых одеждах и на белом мотоцикле (мой Энфилд был вообще-то сероватым). Вторым – Ангел Смерти или Посланник Кали – увешанный черепами и обвитый ядовитыми змеями, и такой же двухметровый аскет в черных одеждах и на черном мотоцикле – пытавшийся догнать сахиба и увезти его в подземные чертоги. Получилось у него или нет, история умалчивает.